Вот какова аргументация Берталанфи по поводу результатов воздействия энтропии в онтологических системах разной степени открытости. По его мнению в "физических" (закрытых) системах энтропия уменьшается, что приводит в конечном счёте к неизбежной гибели системы. В противоположность этому "биологические" системы отличаются принципиальной открытостью, вследствие чего в них происходит наращивание энтропии. Он пишет: "Живой мир демонстрирует в эмбриональном состоянии и далее переход на более высокий уровень разнообразия и организации".* Такая формулировка никак не подходит для знаковых систем. Мне кажется, что для знаковых систем принцип открытости/закрытости должен быть переформулирован следующим образом. Некоторые знаковые системы для удобства пользователей (т.е. в связи с внесистемными факторами) с самого начала планируются как закрытые. Другие системы, в соответствии с логикой соответствия или внутрисистемными обстоятельствами, организуются как открытые системы. Поясню, что я имею в виду.
        Для того, чтобы алфавит не только отражал в своих знаках все звуки какого-то языка (это его raison-d’etre), но и помогал бы пользователям легко разыскать любой его элемент, буквы выстраиваются в жестко фиксированном порядке и в виде закрытой системы, которая принципиально не изменяема именно по указанным причинам. Она всегда и везде подается в одном и том же виде, в этом же виде изучается в школе и закрепляется по мере знакомства с различными списками, словарями и и т.д., построенными именно по алфавитному признаку (начиная со списка учащихся в классном журнале). Разумеется, ничто в мире не вечно; иногда и буквы исчезают из алфавита, переставляются местами, либо получают новые формы написания. Все, что сделано людьми, может быть переделано. Но принцип от этого не меняется; данная знаковая система строится специально с расчетом на стабильность и постоянство для того, чтобы ее пользователи получили в свои руки мощный инструмент работы с языковыми знаками.
        По тому же принципу строится и система дорожных знаков, хотя и с более свободной энтропией в смысле фиксирования знаков на определенных местах или возможностей их частичного изменения. Все знаки этой системы изучаются перед получением прав на вождение машины, по ним сдаются экзамены. В нее, правда, иногда вносятся изменения, уточняющие тот или иной знак, но эти изменения понятны пользователям системы. Так, в знак "звери на дороге" могут врисовываться разные звери в зависимости от конкретной экологии местности, но знак при этом остается вполне прозрачным. Сравнительно недавно я столкнулся с новым знаком перехода с одной полосы движения на другую на дорогах Литвы, но и его было нетрудно понять и освоить в сочетании с еще несколькими знаками, ответственными за разметку на дорогах. Таким образом, и в этом случае мы наблюдаем решающую роль логики приложений в создании и использовании подобных "закрытых" систем.

        В противоположность закрытым системам и при ведущей роли логики, но на сей раз логики соответствия и/или логики следования правилам трансформаций знаков, организуются открытые системы. Они специально организуются так, чтобы в них можно было достаточно свободно и комфортно для системы вносить новые знаки и приспосабливать их к условиям ее работы. Поскольку одна из функций языка состоит в том, чтобы отразить языковыми средствами все существующие (и могущие существовать) предметы, явления и отношения, язык построен таким образом, чтобы принять в себя сколь угодно много новых знаков. Восприятие из любых источников новых слов диктуется интересами логики соответствия: язык должен выражать все, что существует вне языка, и адекватно представлять это новое имеющимися в его распоряжении средствами. А это уже регулируется логикой следования правилам языковой системы. Поэтому, например, иностранные имена обрабатываются по правилам данного языка и внедряются постепенно в общую схему подачи и изменения имен собственных в этом языке. Прочтите в книге Л. Калакуцкой**, как изменялось произношение заимствованных иностранных имен в русском языке, как они приспосабливались к общей парадигме изменения имен, принятой в русском языке, на протяжении последних нескольких столетий.
        Не только новые знаки приспосабливаются к системе. Язык - система настолько огромная, и ее использование зависит от столь большого количества факторов, что, как бы мы ни шлифовали систему, она все равно в ряде случаев оказывается неэффективной. Тогда мы, уже в процессе речи, "подправляем" ее. Появляются новые слова, словосочетания, новые синтаксические связи. Если мы предложим их для всеобщего обозрения, то может оказаться, что они найдут широкую поддержку и войдут (через словари и грамматики) в общепринятый корпус языка. Кроме того, мы можем укрепить систему за счет устранения ранее не замеченных дефектов или недостатков. Здесь перед нами случай уменьшения энтропии системы за счет улучшения правил ее метаязыка.
        Открытость системы реализуется несколькими способами. Укажем на некоторые из них.

        Прием незавершенного ряда (мне очень хочется привести здесь более адекватное английское слово open-ended). Мы просто добавляем к тому или иному ряду новые знаки, как это происходит в приведенном примере с языковой системой. Возникает необходимость в обозначении нового, еще не обозначенного понятия, и мы прибавляем его к уже имеющимся понятиям в языке.
        Прием добавления знака в какую-либо конкретную ячейку системы, заранее для этого предназначенную. Так, в десятичной классификационной схеме Дьюи, предназначенной для обработки любого вновь выходящего печатного издания, каждая новая публикация попадает в предназначенную для этого клеточку системы. С этой целью вся система организована так, чтобы каждое издание попало на свое место. Она покоится на системе записи, где все классы деления представлены последовательными рядами цифр, с точками между ними. В первых по порядку трех цифрах выражается принадлежность книги к той или иной области знания: первая цифра - для крупных категорий, две следующие - для более тонкого деления. Скажем, по проекту Дьюи "первичные суммарные категории" (First Summary: Classes) шифруются первыми тремя цифрами, после которых ставится точка. Если на первом месте стоит цифра 0, то издание относится к "общим проблемам"; цифра 2 на втором месте обозначает издания по библиотечному делу; а третья цифра 6 указывает на работы, имеющие отношение к специальным библиотекам. Таким образом, первые цифры 026 будут написаны на всех поступлениях, относящихся к компетенции специальных библиотек. Первичная классификационная схема и ее последующие усовершенствования (а они должны исходить из единого централизованного методического центра) были построены так, чтобы любое издание, когда бы оно ни появилось, нашло себе место в тщательно продуманной системе записи.
        Третий прием связан с возможностями добавления новых категорий на любой стадии классификационного процесса, а эти новые категории опять-таки делятся далее на свои подразделения. Такая классификационная знаковая схема существенно отличается от предыдущей, где только один знак вставляется на отведенное ему место. В описываемом нами случае целые понятийные категории со своими продолжениями могут быть уточнены или заменены. Новое изобретение внедрилось (и могло быть внедрено) только после появления компьютеров. Тогда обнаружилась возможность на каждом этапе классификационной схемы вставлять новый признак с одновременным его разветвлением на последующие классы и подклассы. Я имею в виду язычки, появляющиеся на экране при последовательном поиске нужного нам объекта. Каждая строчка язычка может быть изменена, либо к нему могут быть добавлены все новые и новые строчки. Тогда и эти новые категории обеспечиваются своими продолжениями в любом количестве и в любой последовательности. Нетрудно понять, какими большими эвристическими возможностями обладает эта недавно изобретенная и внедренная схема открытых знаковых систем.

        Все указанные способы, которые я назвал, суть примеры уменьшения энтропии знаковой системы. Энтропию я понимаю как степень неопределенности системы, а ее уменьшение - как уменьшение неопределенности за счет упорядочения системы. Мне кажется, что знаковые системы постоянно совершенствуются по линии ограничения существующей в них неопределенности. То, что это действительно имеет место, легко показать на любых системах, в особенности на мощнейших системах самого высокого уровня абстракции: языках и математических кодах.
        Работа по упорядочению языков идёт неустанно и непрерывно. Тысячи лингвистов, и не только лингвистов, ежедневно трудятся на этом поприще: каждый новый словарь, каждая новая грамматика, каждое новое языковедческое исследование - это шаг в данном направлении. А что делают лингвистические центры в разных странах? То же самое можно сказать о работе профессиональных математиков и математических институтов. Впрочем, системы меньшей абстрактности тоже требуют постоянного усовершенствования. Выше упоминалась десятичная библиографическая схема Дьюи. Она постоянно улучшается; существует специальный научный библиографический центр, который разрабатывает поправки к первоначальной схеме и внедряет их в практику работы библиотек по всему миру.
        Даже для сверхсложных систем результат такой деятельности налицо. Сравните свой национальный язык несколько столетий назад с его современным состоянием. Прочтите несколько старых текстов на выбор, и вы сразу же почувствуете разницу. Любой язык за столетие меняется настолько, что многие тексты становятся малопонятными. Изменения в системе происходят в сторону дальнейшей её отладки с тем, чтобы она могла наиболее эффективным образом выполнять возложенные на неё задачи.

        По этому же параметру можно сравнивать разные языки между собой. Некоторые из них максимально отлажены для современных нужд, другие отстают в этом плане. Отставание языка обычно отражает общее отставание в зрелости цивилизации в той или иной стране. Но в этой схеме мы находим и утешение для "отстающих". Любая языковая система имеет достаточный потенциал для развития и для достижения самых высоких рубежей. С ростом уровня цивилизации в стране ее язык становится настолько зрелым, насколько это необходимо для его нормального функционирования.
        В моем понимании энтропии и ее влияния на развитие знаковой системы не заложен момент гибели или ухудшения. Напротив, моя теория предельно оптимистична. Я полагаю, что знаковые системы не подвержены уничтожению; они имеют тенденцию только к дальнейшему совершенствованию. Бывают, конечно, случаи, когда старые системы исчезают, но это происходит только, когда исчезают их носители или когда основные функции данной системы берут на себя другие системы более высокого уровня и качества, либо когда коренным образом меняется представление человечества в отношении той или иной научной парадигмы. Само понятие "научной парадигмы" и представление об ее коренных изменениях как об изменениях революционных было внедрено Томасом Куном в его книге "Структура научных революций"***. В принципе же, если знаковые системы проникли в общественное сознание и закрепились там, изменить их почти не представляется возможным. И уж тем более отменить.
        Подводя итог сказанному, мы можем сделать вывод, что разный вектор энтропии в онтологических и знаковых системах может помочь нам в отделении одних от других. В то время как в онтологических системах, согласно второму началу термодинамики, энтропия системы по мере изменения ее энергетических характеристик всегда увеличивается, знаковые системы развиваются в сторону уменьшения своей энтропии.

        Любопытно все же, откуда берется материал для пополнения и улучшения знаковых систем. Закрытые знаковые системы заранее ориентированы и отлажены на то, что такого рода изменений в них не будет. Между тем, в процессе длительного функционирования внутри этих систем накапливается достаточно "шлака" для того, чтобы потребовалось их изменить или дополнить. Даже такая устойчивая система, как национальный алфавит, время от времени требует перестройки. Свидетельство тому - успешная реформа русского алфавита в период после Октябрьской революции. Она казалась невероятной в обычных условиях, но в экстремальных обстоятельствах привилась во благо самого русского алфавита. Хотя это - исключительный случай, но он говорит о многом.
        Сегодня для реформы созрело много алфавитов. Например, алфавит иврита был в готовом виде воспринят из чрезвычайно архаичной языковой системы древнего иврита и продолжает существовать поныне, несмотря на многочисленные неудобства, которые испытывают пользователи. Впрочем, в данном случае следует учитывать, что мы всё ещё находимся внутри периода возрождения древнего языка на новом витке цивилизации.
        В таком же положении находится и возрождаемый валлийский язык. Процесс возрождения средневаллийского языка в Уэльсе начался в конце XIX века, и тогда же был построен его современный алфавит. Поскольку функционирование валлийского языка проходит под прямым влиянием его могучего соседа - английского, в нем накопилось множество слов, вместе с реалиями заимствованных из английского и с начальной буквой j (jar, jаm и др.). Эта буква в валлийском отсутствует, но таких слов в языке накопилось так много, что буква j должна была как-то определиться внутри существующего алфавита. Она то появляется, помещенная в конце алфавита или после буквы i, а то и вовсе отсутствует. Таких несообразностей я, даже при самом поверхностном ознакомлении с валлийским языком, насчитал немало. Несомненно, что они будут со временем устранены. С этим явлением, которое я назвал английским словом stream-lining (отлаживание знаковой системы по швам), мы еще не раз встретимся, а сейчас возвратимся к интересующему нас вопросу о том, откуда приходят новые знаки в систему.

        В открытых системах они черпаются из тех источников, ради которых система и была создана. Например, библиографическая схема Дьюи пополняется ежедневно тысячами знаков за счет новых публикаций во всех странах мира. И все их надо эффективно обработать и поставить в систему на отведенное им место, где их можно будет сравнительно легко обнаружить. На мой взгляд, эта классификационная схема является самой продвинутой на сегодняшний день по сравнению с другими аналогичными схемами. Например, система торговых знаков в мировом масштабе еще не отлажена в достаточной мере. Ей не хватает системы записи, аналогичной той, которая имеется в схеме Дьюи, а потому так трудно найти сходные или идентичные торговые знаки при утверждении новых заявок на тот или иной новый торговый знак. Проводятся длительные и дорогостоящие экспертизы, и все равно возникают знаки, повторяющие друг друга, что ведет к судебным конфликтам. В еще менее упорядоченном состоянии находится система поиска сайтов в Интернете: там не выработаны даже основные направления, по которым можно легко разыскать необходимый вам сайт. Имеется лишь весьма расплывчатая система опоры на ключевые слова.
        Наиболее разветвленные системы знаков в мире - это естественные языки. Они, как было сказано, создаются намеренно открытыми для постоянного пополнения новыми словами и словосочетаниями. Слова приходят из трех основных источников: из реальной действительности, из других языков, с которыми данный язык находится в контакте, и из того же самого языка, т.е. из той же знаковой системы.
        В первом случае язык отражает вновь возникающие реалии. Появился новый продукт на рынке - он должен быть как-то обозначен и отражен в языке. Это может быть сделано с помощью совсем нового слова, а можно использовать сравнительную процедуру. Допустим, существующего в языке набора слов для обозначения цветов не хватает автору для выделения "болотного цвета" либо "цвета морской волны". Тогда в ход идет представление по аналогии. Недавно были открыты молекулы новой конфигурации, для обозначения которой было выдумано новое слово. Словом, новые реалии вызывают к жизни новые слова.

        Реалии, заимствованные из-за рубежа, часто сопровождаются названиями, принятыми в стране заимствования. Сегодня в большинстве стран компьютер говорит на английском языке; большинство понятий, связанных с компьютеризацией, входят в национальные языки в их английском воплощении. "Файл", "модем", "сайт" - лишь несколько примеров из огромного количества новых слов иностранного происхождения, вошедших в последнее время в их оригинальном звучании в русский язык вместе с компьютером.
        Каждая языковая система противится этому как может. Академия языка иврит старается заменить их словами ивритского происхождения и звучания. Да и сами израильтяне, гораздо более внимательные к проблемам языка, нежели публика во многих других странах, придумывают для новых понятий ивритозвучащие слова, основанные на принятых в этом языке нормах. Так, слово "кассета", первоначально заимствованое вместе с появлением продукта на рынке, было потом вполне сознательно заменено на "калeтет" - от существующего в языке корня "ликлoт" ("принимать", "абсорбировать"). Слово "файл" было заменено на слово "кoвец" ("группа", "группировка"). Ничего подобного в русском языке, насколько мне известно, не произошло, что свидетельствует о меньшем иммунитете на проникновение иностранных слов в язык. Само появление новых слов в языке не только не вредно, но отвечает намерениям языковой системы. Вредны лишь чуждые языку тенденции фонетического и грамматического плана, которые им сопутствуют, но для их нейтрализации в каждой языковой системе имеется достаточно средств и возможностей.
        Наконец, новые слова возникают во множестве потому, что великие мастера слова играют ресурсами языка по своему усмотрению, нередко создавая подлинные шедевры, которые входят в язык и пополняют его. Достоевский, например, отличался тем, что вечно создавал неологизмы из старых слов. От него в русском языке осталось одно только слово: "стушеваться". Но много ли вы можете назвать людей, к которым явственно восходит хотя бы одно слово языка? Цветаева, Платонов, Джойс - гиганты, которые склонны были к такого рода словообразованиям. Кроме того, мы постоянно в речи сталкиваемся с ситуациями, когда нам хочется заменить развернутую фразу или словосочетание одним (хотя бы и сложным) словом. Иногда мы находим такую возможность, иногда нет. В эсперанто, например, в связи с тем, что этот язык находится в процессе становления, такие попытки стали одним из самых распространенных способов словообразования. Многие эсперантисты посвящают им свои исследования.

        Впрочем, я заметил, что все больше и больше скатываюсь на описание процесса stream-lining, которому хотел бы посвятить отдельную главу. К ней я и перехожу.

        Совершенно очевидно, что развитие знаковых систем, создаваемых стихийно, т.е. без предварительно обдуманного плана, а просто потому, что так требовала жизнь, в корне отличается от развития систем, создаваемых по заранее продуманному плану. Это просматривается уже в самых простых естественных системах. Исследование следов, проводимое, скажем, старым следопытом из романа Майн Рида "Всадник без головы", совершенно отличается от любого следствия сегодняшнего дня, проводимого рядовым полицейским. Результат всегда будет в пользу старого следопыта, но это только в романах, а на самом деле сегодня никто не начинает расследования без предварительно обдуманного плана. Оперативник определяет версии расследования и порядок следственных действий, т.е. схему всех этапов следствия. Конечно, эта схема постоянно уточняется в связи с найденными уликами (логика соответствий!), но сама схема существует, и не только в голове у следователя, - она объективизирована.
        Аналогичная ситуация складывается и в системах более высокого семиотического ранга. Когда-то естественные языки (они поэтому и называются естественными) развивались стихийно, ибо у людей была потребность в общении и координации своих действий. Лишь на более поздней стадии такого спонтанного развития естественные языки стали внутренне организовываться с помощью специально придуманных для этого метаязыков (грамматик). В конце XIX века на фоне девизов Великой французской революции человечеством овладела идея всеобщего братства, для чего потребовался единый язык для всех людей. Возникли искусственные языки, которые не могли быть составлены иначе, как по заранее намеченной схеме. Единственным выжившим из этих языков оказался эсперанто. Он существует более ста лет и имеет массу сторонников, умеющих говорить, читать и писать на эсперанто, создающих на нем оригинальные произведения, переводящие на него с других языков и пр. Словом, эсперанто отвечает всем (или почти всем) требованиям знаковой системы, называемой языковой.

        Как же создавал Л. Заменгоф свое детище? Вот что он сам пишет по этому поводу: "Довольно рано мною овладела идея о том, что язык, общий для всех, должен быть нейтральным по отношению к любому живому национальному языку. И я начал задумываться над тем, как сочинить новый искусственный язык.
        Немецким и французским я овладел еще в детстве, но только когда я начал изучать английский, меня поразила простота его грамматики, особенно в сравнении с грамматиками греческого и латыни. Я заметил тогда, что та или иная грамматическая форма является исключительно исторической случайностью, а не вытекает естественно изнутри самого языка. Исходя из этого, я начал выделять в языке независимые формы и вскоре обнаружил, что грамматические конструкции как бы растворяются под моими руками. Очень быстро я добрался до относительно небольшой по объему грамматики, которую можно было изложить без какихлибо бесполезных добавлений на нескольких страницах. А вот огромный объем слов в языке не давал мне покоя...
        Я начал сравнивать слова в поисках постоянных и независимых одна от другой единиц, которые бы вошли в новый язык. Я хотел при этом, чтобы остальная лексика выражалась бы с помощью суффиксов, прибавляемых к этим постоянным основам для выражения стабильных отношений. Вскоре у меня появился список с полной грамматикой и небольшим запасом слов. Я убедился, что костяк нового списка составляли интернациональные слова, уже знакомые большинству грамотных людей; их-то я использовал для нового интернационального языка".***

        Как видите, всё было предусмотрено заранее. Заменгоф хорошо использовал накопленное в филологии богатство. Он выбрал главное, отбросил лишнее и по предварительному плану приступил к созданию нового языка. Очевидно, он в этом преуспел, ибо единственным критерием успеха является сам успех. Однако с естественными языками дело обстояло не столь просто.
        Первоначальные языки, по поводу которых у нас почти не сохранилось достоверных свидетельств, представляли собой набор слов с нечетко оформленным значением, необычайно полисемичных (имеющих множество родственных по содержанию значений) и не связанных между собой никакими грамматическими правилами, кроме совершенно интуитивно задействованных. Иначе говоря, эти слова не были расположены по иерархическим уровням, не говоря уже о распределении по частям речи.
        Первые сведения о сознательном распределении слов по частям речи мы находим лишь у стоиков и у Аристотеля. Не было, конечно, и в помине никаких синтаксических связок, организующих синтагмы и предложения по своей внутренней логике. Было нечто вроде "Моя твоя не понимай" или еще гораздо хаотичнее, поскольку в приведенной фразе ощущается влияние каких-то синтаксических связей и отношений.

        Тому, кто захочет глубже осознать, в каком состоянии находились языки в той фазе своего развития, которую я называю дограмматической, рекомендую прочесть работы Б. Малиновского, хронологически относящиеся к началу XX века****. В них он описывает тробрианский язык одного из племен Меланезийского архипелага в период, когда он жил среди туземцев - носителей языка и специально занимался его изучением. Мне не известно о другой такой попытке зарегистрировать и проанализировать язык, находившийся в столь примитивном состоянии. Подробно разобраться в работах Малиновского я попытался в моей предыдущей книге. Из примеров и комментариев Малиновского становится ясным, сколь несовершенным средством общения и мышления был тробрианский язык на той стадии своего развития. Он вынужден был постоянно обращаться к подсобным средствам для того, чтобы люди поняли друг друга. Он просто не был еще самостоятельной и полностью полагающейся на себя системой, каким мы его знаем сегодня.
        Вся последующая шлифовка языка как знаковой системы, с четко обозначенными функциями и средствами для их реализации, шла по линии внутренней организации системы и внедрения среди ее пользователей правил работы с ней. Для решения этой задачи требовалось создать и внедрить особый инструмент, который я называю метаязыком системы. Метаязык любой знаковой системы - зто свод сведений о том, для чего создается данная система, каковы ее основные и производные от основных знаки, как они организованы внутри системы, по каким правилам изменяются и функционируют. Мы еще будем говорить о разных метаязыках в следующем разделе, здесь же достаточно сказать, что метаязык языковых систем воплощен в основном в грамматиках. Когда начался сознательный анализ языка как чего-то самодовлеющего и требующего для своего функционирования внутренней организации и регламентации, началась жизнь языка именно как системы, а не просто как набора случайных слов. Внешне это выражалось в развитии грамматики конкретных языков и во внедрении ее правил в сознание пользователей.
        На практике это означало обработку уже существующего корпуса знаков-слов и интуитивно налаженных связей между ними. Обработка этого корпуса продолжалась многие столетия, пока не были созданы и внедрены в общественное сознание формальные грамматики. Разумеется, такого рода обработка не могла не учитывать первоначально накопленный материал, который мог быть скомпонован самым различным образом. Пути такой обработки, с одной стороны, не могли игнорировать хаотически собранный материал с уже какими-то налаженными отношениями, а с другой, они все опирались на положения формальной логики, ибо других ориентиров у людей не было и нет. Это и есть то общее, что объединяет все возможные грамматики всех существующих языков. Отношение субъекта действия к самому действию было первым формально-логическим отношением, выделенным еще Аристотелем (он выделял слова, обозначавшие деятеля - "существительные" и действия - "глаголы"; все остальные слова он относил к второстепенным, которые называл "связками"). За этим последовали отношения переходности глагола - "объекта действия"; отношения "действие - объект" и "субъект - объект". И так далее и тому подобное.

        Грекам, а за ними и римлянам выпала историческая миссия отразить в языковой оболочке большинство формально-логических связей. Все следовавшие за ними грамматики просто воспользовались уже готовой, воспринятой у греков схемой с множеством поправок на конкретно обрабатываемый языковой корпус. Мы можем привести массу сетований лингвистов по поводу того, что правила греко-латинских грамматик якобы бездумно переносились в другие нарождавшиеся грамматики. Эти сетования имели место и при выделении современных языков романской группы из так называемой вульгарной латыни. Их мы слышали в России, где только в восемнадцатом веке начали создаваться русские грамматики по уже имевшимся греко-латинским образцам. Точно такие же жалобы звучали и при работе над грамматиками языков американских индейцев, а это уже начало двадцатого века.
        Все эти жалобы и сетования имели под собой основания: обрабатываемый корпус данных был совершенно иным, а приемы его обработки оставались теми же. Но тут следует иметь в виду, что в каждом конкретном случае создания грамматики обязательно сталкиваются две тенденции. С одной стороны, надо выразить общечеловеческие законы мышления, изобретенные для выражения объективно существующих связей в онтологической реальности; а с другой стороны, следует учитывать уже наработанный в языковой системе материал. Разрешались эти противоречивые тенденции в каждом случае по-разному.
        Итак, существовал греко-латинский эталон, из которого черпали полными горстями. Были случаи, когда такой эталон был неизвестен создателям новых грамматик либо особенности обрабатываемых систем были настолько очевидны, что приводили ученых к другим способам организации знаков. Так, при создании грамматик семитских языков (VII - IX вв. новой эры) ученые пошли по пути организации всего языкового корпуса вокруг глагольных корней и их ответвлений. В конце концов, можно представить всю языковую систему в виде глаголов и их возможных производных. Все оставшееся за рамками такой схемы будет объявлено особыми случаями, отступлениями от общих правил и будет оформлено как отдельные, совершенно случайные для данной системы правила.

        В конкретном случае ивритской грамматики все глаголы получили как бы "стандартный" корень, состоявший из трех согласных букв (гласных в ивритском алфавите нет). От этого корня идет достаточно четко формализованное образование глаголов с различным логическим наполнением (переходные - непереходные; активные - пассивные; возвратные, каузативные и пр.), отходящие от них по определенным схемам другие части речи и отходящие от глаголов же синтаксические отношения (для переходных глаголов - прямые и косвенные дополнения; послелоги; каузативные связи и др.). Такая конструкция охватывает значительную часть грамматики, потребной для организации системы и использования ее на новом уровне. Схема эта, в конечном счете, оказывается не полностью логически корректной (хотя в современном иврите все необходимые логико-формальные связи выражены на высоком уровне с совершенно четким воплощением их, этих связей, в языке), но лингвисты вынуждены приспосабливаться к первичной грамматической схеме подачи языка, выработанной давнымдавно и прочно вошедшей в научный обиход. Все последующие наработки как бы надстраиваются над этой первичной схемой.
        При таком способе оформления общей языковой картины неизбежны и промахи, и недоработки. Поэтому вся последующая история лингвистики - это история постоянных исправлений системы. Зато в конечном итоге мы получаем такую языковую систему, которая является надежно отлаженной для выражения самых тонких смыслов и для коммуникации в самых невероятных условиях и обстоятельствах. В самой грамматике последовательные пласты обработки системы выражаются в своеобразном построении: правило - исключение из правила - исключение из исключения и т.д. Другим неизбежным следствием выступают многие правила грамматики, созданные произвольно и раздражающе противоречиво (слово "раздражающе" действительно только по отношению к специалисту, большинство носителей языка никаких неувязок не замечает).
        Мне понятно, как и почему появились на свет такие правила. Надо было стандартизировать и нормализовать огромное количество явлений в едином блоке и с единым объяснением, в то время как они все в единый блок никак не укладывались. Возьмем, например, выбор трехсогласного корня как эталона для всех глагольных корней в иврите. Действительно, большинство ивритских глаголов наделены такого рода корнем, но ведь огромное количество глаголов имеют двухбуквенный корень, а в последнее время появились глаголы и с четырехбуквенным корнем. Корни второго рода объявляются исключением из правила и рассматриваются по законам трехбуквенного корня, но с поправками. Это напоминает космологическую систему Птолемея в ее конечном варианте. Не совпадая с реальным положением вещей, она обрастала оговорками, а на картах звездного неба, построенных на базе системы, появлялись все новые и новые орбиты и стали делаться особые расчеты, призванные совместить видимые отклонения системы с ее первоначальными утверждениями.